В связи с допущением «идеационного поведения» у человекопо- добных обезьян стоят и новейшие исследования Иеркса над интел- лектом и языком щимпанзе. В отношении интеллекта новые резуль- таты скорее подтверждают то, что установлено прежними исследо- ваниями самого автора и других психологов, чем расширяют, углу- бляют или более точно отграничивают эти данные. Но в отношении. исследования речи эти эксперименты и наблюдения дают и новый фактический материал, и новую, чрезвычайно смелую попытку объяс- нить отсутствие «человекоподобной речи» у шимпанзе.
«Голосовые реакции,—говорит Иеркс,—весьма часты и разноо5- разны у молодых шимпанзе, но речь в человеческом смысле слова отсутствует» (11, с. 53). Их голосовой аппарат развит и функциони- рует не хуже человеческого, но у них отсутствует тенденция имити- ровать звуки. Их подражание ограничено почти исключительно обла- стью зрительных стимулов; они подражают действиям, но не звукам. Они. неспособны сделать то, что с таким успехом делает попугай, «Если бы имитативная тенденция попугая соединилась с интел- лектом того качества, который свойствен шимпанзе, последний несомненно обладал бы речью. Ибо он обладает` голосовым механиз- мом, который можно сравнить с человеческим, а также тем типом и той степенью интеллекта, с помощью которого он был бы впол- не способен действительно использовать звуки для целей речи» Иеркс экспериментально использовал четыре метода, для того чтобы обучить шимпанзе человеческому употреблению звуков или, 81 6 л.с. Выготский. Мышление и речь.
как он говорит сам, речи. Все эти эксперименты привели к отрица- тельному результату. Конечно сами по себе отрицательные результаты никогда не мосут иметь решающего значения для прин- ципиальной проблемы: возможно или невозможно при- вить речь шимпанзе.
Кёлер показал, что отрицательные результаты в смысле нали- чия интеллекта у шимпанзе, к которым приходили прежние экспе- риментаторы, обусловлены прежде всего неправильной постановкой опытов, незнанием «зоны трудности», в границах которой только и может проявиться интеллект шимпанзе, незнанием основного свой- ства этого интеллекта—его связи с оптически-актуальной ситуа- цией и т. д. Причина отрицательных результатов может лежать го- раздо чаще в самом исследователе, чем в исследуемом явлении. Из того, что животное не решило данных задач при данных усло- виях, вовсе не следует, что оно вообще неспособно решать никаких задач ни при каких условиях. «Исследования умственной одарен-` ности, остроумно замечает Кёлер по этому поводу,—испытывают с необходимостью, кроме испытуемого, еще и самого эксперимен- Однако, не придавая никакого принципиального значения отри- цательным результатам опытов Иеркса самим по себе, мы имеем все основания поставить их в связь с0 всем тем, что нам из- вестно из других источников о языке обезъян, а в связи с этим эти опыты еще, с одной стороны, показывают, что «человекоподобной речи» и даже начатков ееу шимпанзе нет и—можно предположить— не может быть (следует конечно отличать отсутствие речи от невоз- можности искусственно привить ее в экспериментально созданных для этого условиях). у Каковы же причины этого? Недоразвитие голосового аппарата, бедность фонетики, как показывают эксперименты и наблюдения сотрудницы Иеркса Лернед, исключаются. Меркс видит причину в отсутствии или слабости слуховой имитации. Иеркс конечно прав в том, что отсутствие слухового подражания могло явиться ближай- шей причиной неудачи его опытов, но едва ли прав в том, что видит в этом основную причину отсутствия речи. Все, что мы знаем об интеллекте шимпанзе, говорит не в пользу такого пред- положения, которое Иеркс высказывает со всей категорич- ностью как объективно установленное положение.
Где основания (объективные) для утверждения, что’ интеллект шимпанзе есть интеллект того типа и той степени, которые необходимы для создания человекоподобной речи? У Иеркса был превосходный экспериментальный способ проверить и доказать свое положение, способ, которым он почему-то не воспользовался и к которому мы прибегли бы с звеличайщей готовностью для экспериментального решения вопроса, если бы к тому представилась внешняя возмож- ность.
Способ этот заключается в том, чтобы исключить влияние слухо- вого подражания в эксперименте с обучением шимпанзе речи. Речь вовсе не встречается исключительно в звуковой форме. Глухонемые создали и пользуются зрительной речью, так же обучают глухоне- мых детей понимать нашу речь, «считывая с губ» (т. е. по движениям}. В языке примитивных народов, как показывает Леви-Брюль (17), речь жестов существует наряду с звуковой речью и играет существен- ную роль. Наконец принципиально речь вовсе не необходимо связана с материалом (ср. письменную речь). Быть может, замечает и сам Иеркс, можно шимпанзе научить употреблять пальцы, как это де- лают глухонемые, т. е. научить их «языку знаков».
Если верно, что интеллект шимпанзе способен овладеть челове- ческой речью и что вся беда только в том, что он не обладает звуко- вой подражательностью попугая, он несомненно должен был овла- деть в эксперименте условным жестом, который по своей психологи- ческой функции совершенно соответствовал бы условному звуку. Вместо звука—ваА-ва или пА-па, которые применял Иеркс, речевая реакция шимпанзе состояла бы в известных движениях руки, ко- торые, скажем, в ручной азбуке глухонемых означают тё же звуки, или в любых других движениях. Суть дела ведь заключается вовсе не в звуках, ав функциональном употреблении знака, соответствующего человеческой речи.
Такие эксперименты не были проделаны, и мы не можем с уве- ренностью предсказать, к чему бы они привели. Но все, что мы знаем о поведении шимпанзе, в том числе и из опытов Иеркса, не дает ни малейшего основания ожидать, что шимпанзе действительно овладеет речью в функциональном смысле. Мы полагаем так просто потому, что мы не знаем ни одного намека на употребление знака у шим- панзе. Единственное, что мы знаем об интеллекте шимпанзе с объек- тивной достоверностью, это—не наличие «идеации», а тот факт, что при известных условиях шимпанзе способен к употреблению и изготовлению простейших орудий и применению «обходных путей».
Мы не хотим вовсе сказать этим, что наличие «идеации» является необходимым условием для возникновения речи. Это—вопрос даль- нейший. Но для Иеркса несомненно существует связь между допу- щением ‹«идеации» как основной формы интеллектуальной деятель- ности антропоидов и между утверждением о доступности челове- ческой речи для них. Связь эта столь очевидна и столь важна, что стоит рухнуть теории чидеации», т, е. стоит принять другую теорию интеллектуального поведения шимпанзе, как вместе с ней рушится и тезис о доступности шимпанзе человекоподобной речи.
В самом деле, если именно «идеация» лежит в основе интеллек- туальной деятельности шимпанзе, то почему нельзя допустить, что он также человекоподобно «решит задачу», представляемую речью, знаком вообще, как он решает задачу с применением орудия (правда, и тогда это остается не больше, чем предположением, а отнюдь не установленным фактом}.
Нам нет надобности критически проверять сейчас, насколько верна психологическая аналогия между задачей применения ору- дия и задачей осмысленного употребления речи. Мы будем иметь случай сделать это при рассмотрении онтогенетического развития речи. Сейчас совершенно достаточно напомнить то, что уже сказано нами об «идеации», для того чтобы вскрыть всю шаткость, всю безос- новательность, всю фактическую беспочвенность теории речи шим- панзе, которую развивает Иеркс.
Вспомним действительно, что именно отсутствие «идеации», т. е. оперирования следами неактуальных, отсутствующих стимулов, является характерным для интеллекта шимпанзе. Наличие опти- чески-актуальной, легко обозримой, до конца наглядной ситуации является необходимым условием для того, чтобы обезьяна при- бегла к верному употреблению орудия. Есть ли эти условия (мы на- меренно говорим пока лишь об одном и притом чисто пси- хологическом условии, потому что имеем все время в виду экспериментальную ситуацию Иеркса). при той ситуации, в которой шимпанзе должен ‘открыть функциональное употребление ‘знака, употребление речи?
Не надо никакого специального анализа для того, чтобы дать на этот вопрос отрицательный ответ. Даже больше: употребление речи не может ни при какой ситуации стать функцией от оптиче- ской структуры зрительного поля. Оно требует интеллектуальной операции другого рода-- не того типа и не той сте пени, которые установлены у шимпанзе. Ничто из того, что нам известно из поведения шимпанзе, не свидетельствует о наличии у него подобной операции; напротив, как показано выше, именно отсутствие этой операции принимается большинством исследовате- лей за самую существенную черту отличия интеллекта шимпанзе от человеческого.
Два положения могут считаться несомненными во всяком слу- ‘чае. Первое: разумное употребление речи есть интеллектуальная функция, ни при каких условиях не определяемая непосредственно оптической структурой. Второе: во всех задачах, которые затраги- вали не оптически-актуальные структуры, а структуры другого рода {механические например), шимпанзе переходили от интеллектуаль- ного типа поведения к чистому методу проб и ошибок, Так такая простая с точки зрения человека сперация, как задача: поставить один ящик на другой и соблюсти при этом равновесие, или снять кольцо с гвоздя, оказывается почти недоступной для «наивной ста- тики» и механики шимпанзе (10, с. 106и 177). Это же относится и ко всем вообще неоптическим структурам.
Из этих двух положений с логической неизбежностью вытекае“г вывод, что предположение о возможности для шимпанзе овла- деть употреблением человеческой речи является, с психоло- гической стороны, в высшей степени маловеро- ятным, Любопытно, что Кёлер для обозначения интеллектуальных опе- раций шимпанзе вводит термин Е1п$1сН{ (буквально: усматривание, в обычном значении: разум). Г. Кафка справедливо указывает, что под этим термином Кёлер разумеет прежде всего—ч исто опти- чцческое усматривание в буквальном смысле слова (18, с. 130), азатем уже и усматривание отношений вообще, в противопо- ложность слепому образу действия. е Ё Ё Правда, Кёлер никогда не дает ни определения ‘этого термина, ни теории этого «усматривания». Верно и то, что, благодаря отсут- ствию теории описываемого поведения, термин этот приобретает в фактических описаниях двусмысленное значение: то им обозначается типическое своеобразие самой операции, производимой шимпанзе, структура его действий, то внутрений, подготовляющий эти дей- ствия и предшествующий им психофизический процесс, по отноше- нию 1 которому действия шимпанзе являются просто выполнением внутреннего плана операции.
Бюлер особенно настаивает на внутреннем характере этого про- цесса (13, с. 33). Также и В. Боровский полагает, что если обезьяна «видимых проб не производит (рук не протягивает), то она «приме- ривается» какими- нибудь мускулами» (12, с. 184). ‚м Мы оставляем сейчас в стороне этот в высшей степени важный сам по себе вопрос. Нас не может сейчас занимать рассмотрение его во всем его объеме, да едва ли есть сейчас уже достаточные фактиче- ские данные для его решения; во всяком случае то, что высказывается по этому поводу, опирается скорее на общетеоретические рассужде- ния и на аналогии с выше и ниже стоящими формами поведения (ме- тодом проб и ошибок у животных и мышлением человека), чем на фактические экспериментальные данные, Надо прямо признать, что эксперименты Кёлера (тем более дру- гих, менее объективно последовательных психологов) не позволяют ответить на этот вопрос сколько-нибудь определенным образом. Каков механизм интеллектуальной реакции—на это опыты Кёлера не дают никакого определенного, хотя бы и гипотетического ответа. Несомненно однако, что как бы ни представлять себе действие этого механизма и где бы ни локализовать ‹интеллект»—в самих действиях шимпанзе или в подготовительном внутреннем (психо-физислоги- ческом мозговом или мускульно-иннервационном процессе), — все равно положение об актуальной, а не следовой определяемости этой реакции остается в силе, ибо вне оптически-актуальной ситуации интеллект шимпанзе не функционирует. Сейчас нас интересует именно это и только это.
«Лучшее орудие, —говорит по этому поводу Кёлер,—легко теряет все свое значение для данной ситуации, если оно не может быть вос- принято глазом симультанно или 4иа$!-симультанно с областью цели» (10, с. 39). Под диая-симультанным восприятием Кёлер имеет в виду те случаи, когда отдельные элементы ситуации не воспри- нимаются глазом непосредственно и одновременнс с целью, но либо воспринимаются в непосредственной временной близости с целью, либо уже неоднократно прежде пускались в ход в такой же ситуации, т. е. по своей психологической функции являются как бы симультанными.
Итак, этот несколько затянувшийся анализ приводит нас, в от- личие от Иеркса, вновь и вновь к совершенно противоположному выводу относительно возможности человекоподобной речи У шим- панзе: даже в том случае, если бы шимпанзе при своем интеллекте обладал слуховой имитативной тенденцией и способностью попугая, 85 в высшей степени маловероятно предположение, что он овладел бы речью..
И все же—и это самое важное во всей проблеме—у шимпанзе есть своя богатая и в некоторых других отношениях весьма челове- коподобная речь, но эта относительно высоко развитая речь не имеет еще непосредственно много общего с его тоже относительно высоко- развитым интеллектом.
Лернед составила словарь языка шимпанзе, состоящий из 32 эле- ментов речи или «слов», которые не только близко напоминают эле- менты человеческой речи в фопетическом отношении, но которые имеют известное значение в том смысле, что они характерны для опре- деленных ситуаций, как например ситуаций или объектов, которые вызывают желание или удовольствие, неудовольствие или злобу, стремление избежать или страх ит. д. (11, с. 54). Эти «слова» собраны и записаны во время ожидания пищи, во время еды, в присутствии человека, во время пребывания шимпанзе вдвоем.
Легко заметить, что это—-словарь эмоциональных значений. Это— эмационально-звуковые реакции, более или менее диференцирован- ные и более или менее вступившие в условно-рефлекторную связь с рядом стимулов, группирующихся вокруг еды и т. п. Мы видим в сущности в этом словаре то же самое, что высказано Кёлером относительно речи шимпанзе вообще: это——эмоциональная речь,.
НА сейчас может интересовать установление трех моментоий, в связи с этой характеристикой речи шимпанзе. Первый: это связь речи с выразительными эмоциональными движениями, становящаяся особенно ясной в моменты сильного аффективного возбуждения щим- панзе, не представляет какой-либо специфической особенности че- ловекоподобных обезьян. Напротив, это скорее чрезвычайно общая черта для животных, обладающих голосовым аппаратом. И ‘эта же форма выразительных голосовых реакций несомненно лежит в ос- нове возникновения и развития человеческой речи.
Второй: эмоциональные состояния, и особенно аффективные, представляют у шимпанзе сферу поведения, богатую речевыми проявлениями и крайне неблагоприятную для функционирования интеллектуальных реакций. Кёлер много раз отмечает, как эмо- циональная и особенно аффективная реакция совершенно разрущают интеллектуальную операцию шимпанзе.
И третий: эмоциональной стороной не исчерпывается функция речи у шимпанзе, и это также не представляет исключительного свой- ства речи человекоподобных обезьян, также роднит их речь с языком многих других животных видов и также составляет несомненный ге- нетический корень соответствующей функции человеческой речи. Речь—не только выразительно-эмоциональная реакция, но и сред- ство психологического контакта с себе подобными". Как обезьяны, наблюдавшиеся Кёлером, так и шимпанзе Иеркса и Лернед с соверз Нетренпапп признает только экспрессивную функцию языка животных, хотя не отрицает и того, что предупреждающие голосовые сигналы и т. п, вы- полняют объективно функцию сообщения (Е. Нетре!1мапп, Т1егрзу- сво!ор1е уот З4апарий е 4ез Вло1озеп, 1926, 5. 530).
86 чненной несомненностью обнаруживают эту функцию речи. Однако и эта функция связи или контакта нисколько не связана с интеллек- туальной реакцией, т. е. с мышлением животного...Это—все та же эмоциональная реакция, составляющая явную и несомненную часть всаго эмоционального симптомокомплекса в целом, но часть, вы- полняющая и с биологической точки зрения и с точки зрения пси- хологической иную функцию, чем прочие аффективные реакции. Менее всего эта реакция может напомнить намеренное, осмысленное сообщение чего-нибудь или такое же воздействие. По существу, это—инстинктивная реакция или во всяком случае нечто, чрезвы- чайно близкое к ней. | Едва ли можно сомневаться в том, что эта функция речи принад- лежит к числу биологически древнейших форм поведения и на- ходится в генетическом родстве с оптическими и слуховыми сигна- лами, подаваемыми вожаками в животных сообществах. В последнее время К. Фриш в исследовании языка пчел описал чрезвычайно интересные и теоретически в высшей степени важные формы поведения, выполняющие функцию связи или контакта (19); при всем своеобразии этих форм и при'несомненном инстинктивном их происхождении в них нельзя не признать родственное по природе поведение с речевой свя- зью шимпанзе (ср. 10, с. 44). Едва ли после этого можно усумниться в совершенной независимости этой речевой связи от интеллекта.
Мы можем подвести некоторые итоги. Нас интересовало отношение между мышлением и речью в филогенетическом развитии той и дру- гой функции. Для выяснения этого мы прибегли к анализу экспери- ментальных исследований и наблюдений над языком и интеллектом человекоподобных обезьян. Мы можем кратко формулировать основ- ные выводы, к которым мы пришли и которые нужны нам для даль- нейшего анализа проблемы.
1. Мышление и речь имеют различные генетические. корни.
2. Развитие мышления и речи идет по различным линиям и неза- висимо друг от друга.
3. Отношение между мышлением и речью не является сколько- нибудь постоянной величиной на всем протяжении филогенетиче- ского развития.
4. Антропоиды обнаруживают человекоподобный интеллект в од- них отношениях (зачатки употребления орудий) и человеко- подобную речь-совершенно в других (фонетика речи, эмоциональная и зачатки социальной функции речи).
5. Антропоиды не обнаруживают характерного для человека от- ношения—тесной связи между мышлением и речью. Одно и другое не является сколько-нибудь непосредственно связанным у шимпанзе.
6. В филогенезе мышления и речи мы можем с несомненностью констатировать доречевую фазу в развитии интеллекта и доинтеллек- туальную фазу в развитии речи.
И В онтогенезе отношение обеих линий развития—мышления и речи—гораздо более смутно и спутано.Однако и здесь, совершенно 87 оставляя в стороне всякий вопрос о параллельности онто- и филоге- неза или об ином, более сложном отношении между ними, мы можем установить и различные генетические корни и различные линии в развитии мышления и речи.
Только в самое последнее время мы получили объективные, экспериментальные доказательства того, что мышление ребенка в своем развитии проходит доречевую стадию. На ребенка, не владею- щего еще речью, были перенесены с соответствующими модифика- циями опыты Кёлера над шимпанзе. Кёлер сам неоднократно при- впекал к эксперименту для сравнения ребенка. Бюлер системати- чески исследовал в этом отношении ребенка.
«Это были действия, —рассказывает он о своих опытах,—совер- шенно похожие на действия шимпанзе, и поэтому эту фазу детской жизни можно довольно удачно назвать шимпанзеподо б- ным возрастом; у данного ребенка последний обнимал 10-й, 11-й и 12-й месяцы...В шимпанзеподобном возрасте ребенок делаег свои первые изобретения, конечно крайне примитивные, но в духов- ном смысле чрезвычайно важные» (13, с. 97).
Что теоретически имеет наибольшее значение в этих опытах, как в опытах над шимпанзе, —это независимость зачатков интеллек- туальных реакций от речи. Отмечая это, Бюлер говорит: «Говорили, что в начале становления человека (Мепзспмег4ипе) стоит речь; может быть, но до него есть еще инструментальное мы- шление (\У\/егК2ецо4епКеп), т. е. понимание механнческих соеди- нений и прилумывание механических средств для механических конечных целей, или, можно сказать еще короче, еще до речи дей- ствие становится субъективно осмысленным, т. е. все равно, что сознательно-целесообразным» (13, с. 48).
Доинтеллектуальные корни речи в развитии ребенка были уста- новлены очень давно. Крик, лепет и даже первые слова ребенка являются совершенно явными стадиями в развитии речи, но стадиями доинтеллектуальными. Они ие имеют ничего общего с развитием мышления.
Общепринятый взгляд рассматривал детскую речь на этой сту- пени ее развития как эмоциональную форму поведения по преиму- ществу. Новейшие исследования (Ш. Бюлер и др.-первых форм со- циального поведения ребенка и инвентаря его реакций в первый год, — и ее сотрудниц Гетцер и Тудер-Гарт--ранних реакций ребенка на человеческий голос) показали, что в первый год жизни ребенка, т. е. именно на доинтеллектуальной ступени развития его речи, мы находим богатое развитие социальной функции речи.
Относительно сложный и богатый социальный контакт ребенка приводит к чрезвычайно раннему развитию «средств связи». С не- сомненностью удалось установить однозначные специфические реак- ции на человеческий голос у ребенка уже на третьей неделе жизни (предсоциальные реакции) и первую социальную реакцию на чело- веческий голос на втором месяце (20, с. 124). Равным образом смех, лепет, показывание, жесты в первые же месяцы жизни ребенка выступают в роли средств социального контакта.
88 Мы находим таким образом у ребенка первого года жизни уже ясно выраженными те две функции речи, которые знакомы нам по филогенезу.
Но самое важное, что мы знаем о развитии мышления и речи у ребенка, заключается в том, что в известный момент, приходящийся на ранний возраст (около 2 лет}, линии развития мышления и речи, которые шли до сих пор раздельно, перекрещиваются, совпадают в своем развитии и дают начало совершенно новой форме поведения, столь характерной для человека.
В. Штерн лучше и раньше других описал это важнейшее в пси- хологическом развитии ребенка событие. Он показал, как у ребенка «пробуждается темное сознание значения языка и воля к его завое- ванию?». Ребенок в эту пору,—как говорит Штерн, делает ве- личайшее открытие в своей жизни. Он откры- вает, что «каждая вещь имеет свое имя» (21, с. 92).
Этот переломный момент, начиная с которого речь стано- вится интеллектуальной, а мышление-рече- вым, характеризуется двумя совершенно несомненными и объек- тивными признаками, по которым мы можем с достоверностью су- дить о том, произошел ли этот перелом в развитии речи или нет еще, а также—в случаях ненормального и задержанного развития—на- сколько этот момент сдвинулся во времени по сравнению с развитием. нормального ребенка. Оба эти момента тесно связаны между собой.
Первый заключается в том, что ребенок, у которого произошел этот перелом, начинает активно расширять свой сло- варь, свой запас слов, спрашивая о каждой новой вещи: как это называется. Второй момент заключается в чрезвычайно быстром, скачкообразном увеличении запаса слов, возникающем на основе активного расширения словаря ребенка.
Как известно, животное может усвоить отдельные слова человеческой речи и применять их в соответствующих ситуациях. Ребенок до наступления этого периода также усваивает отдельные слова, которые являются для него условными стимулами или заместителями отдельных предметов, людей, действий, состояний, желаний. Однако ‚ В этой стадии ребенок знает столько слов, сколько ему дано окру- ‚ жающими его людьми, ь Сейчас положение становится принципиально совершенно иным. ‚ Ребенок, видя новый предмет, спрашивает: как это называется. ` Ребенок сам нуждается в слове и активно стремится овладеть знаком, принадлежащим предмету, знаком, который служит для называния и сообщения. Если первая стадия в развитии детской речи, как спра- ведливо показал Мейман, является по своему психологическому значению аффективно-волевой, то, начиная с этого момента, речь вступает в интеллектуальную фазу своего развития. Ребенок как бы открывает символическую функцию речи.
«Только что описанный процесс, говорит Штерн,—можно уже вне всяких сомнений определить как мыслительную деятельность. ребенка в собственном смысле слова; понимание отношения между знаком и значением, которое проявляется здесь у ребенка, есть нечто, 8% принципиально иное, чем простое пользование представлениями и их ассоциациями, а требование, чтобы каждому предмету какого бы то ни было рода принадлежало свое название, можно считать действитель- ным, быть может первым общим понятием ребенка» (21, с. 93).
На этом следует остановиться, ибо здесь в генетическом пункте пересечения мышления и речи впервые завязывается тот узел, кото- рый называется проблемой мышления и речи. Что же представляет собой этот момент, это «величайшее открытие в жизни ребенка» и вер- но ли толкование Штерна?
Бюлер сравнивает это открытие с изобретениями шимпанзе. «Можно толковать и поворачивать это обстоятельство, как угодно, — говорит он,—-но всегда в решающем пункте обнаружится психоло- гическая параллель с изобретениями шимпанзе» (22, с. 55). Ту же мысль развивает и К. Коффка.
«Функция называния (МатепзеБипз),—говорит он,—есть откры/ тне, изобретение ребенка, обнаруживающее полную параллель с изо- бретениями шимпанзе. Мы видели, что эти последние являются струк- турным действием, следовательно мы можем видеть и в названии структурное действие. Мы сказали бы, что слово входит в структуру вещи так, как палка—в ситуацию желания овладеть. плодом» (23, Так это или не так, насколько и до какой степени верна аналогия между открытием сигнификативной функции слова у ребенка и от- крытием «функционального значения» орудия в палке у шимпанзе, в чем обе эти операции различаются, —0б0 всем этом мы будем го- ворить особо при выяснении функционального и структурного от- ношения между мышлением и речью. Здесь нам важно отметить только один принципиально важный момент: только на известной, относительно высокой стадии развития мышления‘ и речи стано- вится возможным «величайшее открытие в жизни ребенка». Для того чтобы «открыть» речь, надо мыслить.
Мы можем кратко формулировать наши выводы; 1. В онтогенетическом развитии мышления и речи мы также на- ходим различные корни того и другого процесса.
2. В развитии речи ребенка мы с несомненностью можем «конста- тировать» доинтеллектуальную стадию», так же как и в развитии мышления—«доречевую стадию». | 3. До известного момента то и другое развитие идет по различ- ным линиям, независимо одно.от другого.
4. В известном пункте обе линии пересекаются, после чего мышле- ние становится речевым, а речь становится интел- лектуальной.
9 Как ни решать сложный и все еще спорный теоретический вопрос 0б отношении мышления и речи, нельзя не признать решающего и исключительного значения процессов внутренней речи для развития мышления. Значение внутренней речи для всего нашего мышле- ния так велико, что многие психологи даже отождествляют внут-.
30 реннюю речь и мышление. С их точки зрения, мышление есть не что иное, как заторможенная, задержанная, беззвучная речь. Однако в психологии не выяснено ни то, каким образом происходит превра- щение внешней речи во внутреннюю, ни то, в каком примерно воз- расте совершается это важнейшее изменение, как оно протекает, чем вызывается и какова вообще его генетическая характеристика Уотсдн, отождествляющий мышление с внутренней речью, со всей справедливостью констатирует, что мы не знзем, «на какой точке ор- ганизации своей речи дети совершают переход от открытой речи кшопоту и потом к скрытой речи», так как этот вопрос «исследовался лишь случайно» (24, с. 293). Но нам представляется (в свете наших и и наблюдений, а также из того, что мы знаем о разви- тии речи ребенка вообще) самая постановка вопроса, применяемая Уотсоном, в корне неправильной.
Нет никаких веских оснований допускать, что развитие внутрен- ней речи совершается чисто механическим путем, путем постепенного уменьшения звучности речи, что переход от внешней (открытой) к внутренней (скрытой) речи совершается через топот, т. е. полу- тихую речь. Едва ли дело происходит так, что ребенок начинает постепенно говорить все тише и тише и в результате этого процесса приходит в конце-концов к беззвучной речи. Другими словами, мы склонны отрицать, что вгенезе детской речи имеетея следующая последовательноесть этапов. громкая речь _—-шопот—внутренняя речь.
Не спасает дело и другое, фактически столь же мало обоснованное предположение Уотсона: «Может быть, —говорит он далее, —с самого начала все три вида подвигаются совместно» (114.). Нег никаких решительно объективных данных, которые говорили бы в пользу этого «может быть». Напротив, признаваемое всеми—в том числа иУ льное и структурное различие от- крытой и внутренней речи говорит против этого.
«Они действительно мыслят вслух»,—говорит Уотсон. о детях раннего возраста и видит с полнмм основанием причину в том, что «их среда не требует быстрого превращения речи, проявляющейся во вне, в скрытую» (1514.). «Даже если бы мы могли развернуть все скрытые процессы и записать их на чувствительной пластинке, — развивается дальше та же мысль,—или на цилиндре фонографа, все же в них имелось бы так много сокращений, коротких замыканий и экономии, что они были бы неузнаваемы, если только не проследить их образования от исходного пункта, где они совершенны и со- циальны по характеру, до их конечной стадии, где они будут служить для индивидуальных, но не для социальных приспособлений» (24, Где же основания предполагать, что два процесса, столь различ- ные функционально “(социальные и индивидуальные при- способления} и структурно (изменение речевого процесса до неузнаваемости вследствие сокращений, коротких замыканий и эко- номии), как процессы внешней и внутренней речи, окажутся гене- тически ‘параллельными, продвигающимися совместно, т. е. одновременными или связанными между собой последовательно 9; через третий переходный процесс (шопот), который чисто механиче- ски, формально, по внешнему количественному признаку, т. е. чисто фенотипически, занимает это среднее место между двумя другими процессами, но не является в функциональном и структурном отношении, т. е. генотинически, ни в какой степени переходным.
Это последнее утверждение мы имели возможность проверить экспериментально, изучая речь шопотом у детей раннего возраста. Наше исследование показало, что: 1) в структурном отношении речь пюпотом не обнаруживает сколько-нибудь значительных изменений` и уклонений от громкой речи, а главное—изменений, характерных по тенденции для внутренней речи; 2) в функциональном отношении речь шопотом также глубоко отличается от внутренней речи и не обнаруживает даже в тенденции сходных черт; 3) в генетическом отно- шении, наконец, речь шонотом может быть вызвана очень „рано, но сама не развивается спонтанно сколько-нибудь заметным образом до самого школьного ‘возраста. Единственное, что подтверждает тезис Уотсона, это тот факт, что уже в трехлетнем возрасте под давле- нием социальных требований ребенок переходит,—правда, с трудом и на короткое время—к речи с пониженным голосом и к шопоту.
Мы остановились на мнении Уотсона не только потому, что оно является чрезвычайно распространенным и типическим для той теории мышления и речи, представителем которой является этот автор, также и не потому, что оно позволяет со всею наглядностью противопоставить фенотипическому генотипическое рассмотрение вопроса, но главным образом по мотивам положительного порядка. В той постановке вопроса, которую принимает Уотсон, мы склонны видеть правильное методическое указание, каким путем следует итти пля того, чтобы притти к разрешению всей проблемы.
Этот методический' путь заключается в необходимости найти сред- нее звено, соединяющее процессы внешней и внутренней речи, звено, которое являлось бы переходным между одними и другими процес- сами. Мы стремились показать выще, что мнение Уотсона, будто этим средним соединяющим звеном является шопот, не встречает объектив- ных подтверждений. Напротив, все то, что мы знаем о шопоте ребенка, говорит не в пользу того предположения, будто шопот является пере- ходным процессом между внешней и внутренней речью. Однако попытка найти это среднее, недостающее в большинстве психологи- ческих исследований звено является совершенно правильным указа- нием Уотсона.
Мы склонны видеть этот переходный процесс от внешней к внут- ренней речи в так называемой «эгоцентрической» детской речи, описанной швейцарским психологом Пиаже. (См. главу первую стр. 36 и сл.)
В пользу этого говорят и наблюдения Леметра и других авторов над внутренней речью в школьном возрасте. Эти наблюдения пока- зали, что тип внутренней речи школьника является еще в высшей степени лабильным, неустановившимся, что говорит конечно в пользу того, что перед нами еще генетически молодые, недостаточно офор- мившиеся и определившиеся процессы.
92 92 Возвращаясь к вопросу об эгоцентрической речи, мы должны ска- зать, что, видимо, эгодентрическая речь, помимо чисто экспрессив- ной функции и функции разряда, помимо того, что она просто сопро- вождает детскую активность, очень легко становится мы- шлением в собственном смысле этого слова, т. е. принимает на себя функцию планирующей операции, решения новой задачи, возникающей в поведении.
Если бы это предположение оправдалось в процессе дальнейшего исследования, мы могли бы сделать вывод чрезвычайной теоретической важности. Мы увидели бы, что речь становится психологически внутренней раньше, чем она становится физиологически внутренней. Эгоцентрическая речь—это речь внутренняя по своей функции, это речь для себя, находящаяся на пути к уходу внутрь, речь уже напо- ловину непонятная для окружающих, речь уже глубоко внутренне проросшая в поведение ребенка, и вместе с тем физиологически это еще речь внешняя, которая не обнаруживает ни малейшей тенденции превращаться в шопог или в какую-нибудь другую полубеззвучную ечь.
ечь.
ь Мы получили бы тогда ответ и на другой теоретический вопрос: почему речь становится внутренней. Ответ этот гласил бы, что речь становится внутренней в силу того, что изменяется ее функция. Последовательность в развитии речи тогда наметилась бы не такая, какую указывает Уотсон. Вместо трех этапов—громкая речь, шопот, беззвучная речь-—мы получили бы другие три типа этапа: внешняя речь, эгоцентрическая речь, внутренняя речь. Вместе с тем мы при- обрели бы в высшей степени важный в методическом отношении прием исследования внутренней речи, ее структурных и функциональных особенностей в живом виде, в становлении, и вместе с тем прием объек- тивный, поскольку все эти особенности были бы уже. налицо в речи внешней, над которой можно ‘экспериментировать и которая допу- скает измерение.
Наши исследования показывают, что речь в этом отношении не представляет какого-нибудь исключения из общего правила, кото- рому подчинено развитие всяких психологических операций, опи- рающихся на использование знаков,— все равно будет ли то мнемо- техническое запоминание, процессы счета или какая-либо другая интеллектуальная операция употребления знака.
Исследуя экспериментально подобного рода операции самого раз- личного характера, мы имели возможность констатировать, что это развитие проходит, вообще говоря, через четыре основные стадии. Первой стадией является так называемая примитивная, натуральная стадия, когда та или иная операция встречается в том виде, как она сложилась’на примитивных ступенях поведения. Этой стадии раз- вития соответствовала бы доинтеллектуальная речь и доречевое мышление, о которых говорено выше.
Затем следует стадия, которую мы условно называем стадией «наивной психологии» по аналогии с тем, что исследователи в области. практического интеллекта называют «наивной физикой». «Наивной физикой» обозначают они наивный опыт животного или ребенка 98 в области физических свойств собственного тела и окружающих его предметов, объектов и орудий, наивный опыт, который определяет в основном употребление орудий у ребенка и первые операции его практического ума.
Нечто подобное наблюдаем мы и в сфере развития поведения ребенка. Здесь также складывается основной наивный психологиче- ский опыт относительно свойств важнейших психологических опеб- раций, с которыми приходится иметь дело ребенку. Однако, как и в сфере развития практических действий, так и здесь, этот наивный опыт ребенка оказывается обычно недостаточным, несовершенным, наивны м в собственном смысле этого слова и потому приводящим к неадэкватному использованию психологических свойств, стимулов и реакций.