Мы нашли эту единицу, отражающую в наипростейшем виде един- ство мышления и речи в значении слова. Значение слова, как мы пытались выяснить выше, представляет собой такое далее неразложи- мое единство обоих процессов, о котором нельзя сказать, что оно представляет собой: феномен речи или феномен мышления. Слово, лишенное значения, не есть слово. Оно есть звук пустой, следова- тельно значение есть необходимый, конституирующий признак само- го слова. Оно есть само слово, рассматриваемое с внутренней стороны. Таким образом мы как будто вправе рассматривать его с достаточным основанием как феномен речи. Но значение слова © психологической стороны, как мы в этом неоднократно убеждались на всем протяжении нашего исследования, есть не что иное как обобщение или понятие. Обобщение и значение слова суть синонимы. Всякое же обобщение, всякое образование понятия есть самый специфический, самый под- длинный, самый несомненный акт мысли, Следовательно мы вправе рассматривать значение слова как феномен мышления.
Таким образом значение слова оказывается одновременно рече- вым и интеллектуальным феноменом, причем это не означает чисто внешней сопринадлежности его к двум различным областям психи- ческой жизни. Значение слова есть феномен мышления лишь в той мере, в какой мысль связана со словом и воплощена в слове—и обратно: оно есть феномен речи лишь в той мере, в какой речь связана с мыслью и освещена ее светом. Оно есть феномен словесной мысли или осмыс- ленного слова, оно есть единство слова и мысли. | Нам думается, что этот основной тезис всего нашего исследования едва ли нуждается в новых подтверждениях после всего сказанного выше. Наши зкспериментальные исследования, думается нам, все- цело подтвердили и оправдали это положение, показав, что, оперируя значением слова кчк единицей речевого мышления, мы действительно находим реальную возможность конкретного исследования развития речевого мышления и объяснения его главнейших особенностей на различных ступенях. Но главным результатом всех наших исследо- ваний является не это положение само по себе, но дальнейшее, кото- рое мы нашли в результате самого исследования как его важнейший и центральный итог. То новое и самое существенное, что вносит это исследование в учение о мышлении и речи, есть раскрытие того, что значения слов развиваются. Открытие изменения значений слов и их развития есть главное наше открытие, которое позволяет впервые окончательно преодолеть лежавший в основе всех прежних учений о мышлении и речи постулат о константности и неизменности значения слова. С точки зрения старой психологии связь между словом и значе- нием есть простая ассоциативная связь, устанавливающаяся в силу многократного совпадения в сознании впечатления от слова и впечат- ления от вещи, обозначаемой данным словом. Слово напоминает о своем значении так точно, как пальто знакомого человека напоминает об этом человеке или внешний вид дома напоминает о живущих в нем. ‚ С этой точки зрения значение слова, раз установившееся, не может ни развиваться, ни вообще изменяться. Ассоциация, связывающая слово и значение, может закрепляться или ослабляться, может обо- гащаться рядом связей еще с другими предметами того же рода, мо- жет распространяться по сходству или смежности на более широкий круг предметов, или наоборот, может суживать или ограничивать этот круг, другими словами, она может претерпевать ряд количест- венных и внешних изменений, но не может изменять своей внутрен- ней психологической природы, так как для этого она должна была бы перестать быть тем, что она есть, т. е. ассоциацией..; Естественно, что с этой точки зрения развитие смысловой стороны: речи, развитие значения слов становится вообще необъяснимым и не- | возможным. Это нашло свое выражение как в лингвистике, так и в психологии речи ребенка и взрослого. Тот отдел языкознания, кото- рый занимается изучением смысловой стороны речи, т. е. семасиоло- гия, усвоив ассоциационную концепцию слова, рассматривает до сих пор значение слова как ассоциацию между звуковой формой слова и его предметным содержанием. Поэтому все рещительно слова—самые конкретные и самые абстрактные—оказываются одинаково построен- ными со смысловой стороны и все не содержат в себе ничего специфи- ческого для речи как таковой, поскольку ассоциативная связь, объ- единяющая слово и значение, в такой же мере составляет психологи- ческую основу осмысленной речи, в какой и основу таких процессов, как воспоминания о человеке при виде его пальто. Слово заставляет нас вспомнить о своем значении, как любая вообще вещь может на- помнить нам другую вещь. Неудивительно поэтому, что, не находя ничего специфического в связи слова с9 значением, семантика не могла и поставить вопроса о развитии смысловой стороны речи, о развитии значений слов. Все развитие сводилось исключительно к изменению ассоциативных связей между отдельными словами и отдель- ными предметами: слово могло означать раньше один предмет, а затем ассоциативно связаться с другим предметом. Так пальто, переходя от одного владельца к другому, может раньше напоминать об одном человеке, а затем о другом. Развитие смысловой стороны речи ис- черпывается для лингвистики изменениями предметного содержания слов, но ей остается чужда мысль, что в ходе исторического развития языка изменяется смысловая структура значения слова, изменяется психологическая природа этого значения, что от низших и прими- тивных форм обобщения языковая мысль переходит к высшим и наи- более сложным формам, находящим свое выражение в абстрактных понятиях, что наконец не только предметное содержание слова, но самый характер отражения и обобщения действительности в слове изменялся в ходе исторического развития языка.
Так же точно эта ассоциативная точка зрения приводит к невоз- можности и к необъяснимости развития смысловой стороны речи в детском возрасте. У ребенка развитие значения слова может сво- диться только к чиста внешним и количественным изменениям ассо- циативных связей, объединяющих слово и значение, к обогащению _ и закреплению этих связей—и только. Что самая структура и природа связи между словом и значением может изменяться и фактически изменяется в ходе развития детской речи, —это с ассоциативной точки зрения является необъяснимым.
Наконец в функционировании речевого мышления у зрелого раз- витого человека мы также с этой точки зрения не можем найти ничего иного, кроме непрерывного линейного движения в одной плоскости по ассоциативным путям от слова к его значению и от значения к слову. Понимание речи заключается в цепи ассоциаций, возникающих в уме под влиянием знакомых образов слов. Выражение мысли в слове есть обратное движение по тем же ассоциативным путям от пред- ставленных в мысли предметов к их словесным обозначениям. Ассо- циация всегда обеспечивает эту двустороннюю связь между двумя представлениями: один ‘раз пальто может напомнить о человеке, нося- щем его, другой раз вид человека может заставить нас вспомнить о его пальто. В понимании речи и в выражении мысли в слове не содержится следовательно ничего нового и ничего специфического по сравнению с любым актом припоминания и ассоциативного связывания,: Несмотря на то, что несостоятельность ассоциативной теории бы- ла осознана, экспериментально и теоретически доказана сравни- тельно давно, это никак не отразилось на судьбе ассоциативного понимания природы слова и его значения. Вюрибургская школа, которая поставила своей главной задачей доказать несводимость мышления к ассоциативному течению представлений, невозмож- ность объяснить движение, сцепление, припоминание мыслей с точ- ки зрения законов ассоциации и доказать наличие особых законо- мерностей, управляющих течением мыслей, не только ничего не сделала в смысле пересмотра ассоциативных воззрений на природу отношения между словом и значением, но не сочла нужным даже высказать мысль о необходимости этого пересмотра. Она разделила речь и мышление, воздав богу богово и кесарю кесарево. Она осво- бодила мысль от пут всего образного, чувственного, вывела ее из-под власти ассоциативных законов, превратила ее в чисто духовный акт, возвративиись тем самым к истокам донаучиой спиритуалистической концепции Августина и Декарта, и пришла в конце концов к крайнему субъективному идеализму в учении о мышлении, уйдя дальше Де- карта и заявляя устами Кюльпе: «Мы не только скажем— мыслю зна- чит существую, но также—мир существует, как мы его устанавливаем и определяем» (39, с. 81). Таким образом мышление как богово было отдано богу. Психология мышления стала открыто двигаться по пути к идеям Платона, как признал сам Кюльпе.
Одновременно с этим, освободив мысль от плена всякой чувствен- ности и превратив ее в чистый бесплотный духовный акт, эти психологи оторвали ее от речи, предоставив последнюю всецело во власть ассоциативных законов. Связь между слогом и его значе- нием продолжала рассматриваться как простая ассоциация и после работ Вюрцбургской школы. Слово таким образом оказалось внеш- ним выражением мысли, ее одеянием, не принимающим никакого участия в ее внутренней жизни. Никогда еще мышление и речь не оказывались столь разъединенными и столь оторванными друг от 24 тетку друга в представлении психологов, как в Вюрибургскую эпоху. Преодоление ассоциационизма в области мышления привело к еще большему закреплению ассоциативного понимания речи. Как кеса- рево оно было отдано кесарю.
Те из психологов этого направления, которые оказались продол- жателями этой линии, не только не смогли изменить ее, но продол- жали ее углублять и развивать. Так Зельц, показавший всю несостоя- тельность констелляционной, т. е. в конечном счете ассоциативной теории продуктивного мышления, выдвинул на ее место новую тео- рию, которая углубила и усилила разрыв между мыслью и словом, определившийся с самого начала в работах этого направления. Зельц продолжал рассматривать мышление в себе, оторванное от речи, и пришел к выводу о принципиальной тождественности продуктивного мышления человека с интеллектуальными операциями шимпанзе — настолько слово не внесло никаких изменений в природу мысли, настолько велика независимость мышления от речи.
Даже Ах, котсрый сделал значение слова прямым предметом сво- его специального исследования и первый встал на путь преодоления ассоциационизма в учении о понятиях, не сумел пойти дальше при- знания наряду с ассоциативными тенденциями детерминирующих тенденций в процессе образования понятий. Поэтому в своих выво- дах он не вышел за пределы прежнего понимания значения слова. Он отождествляет понятие и значение слова и тем самым исключает всякую возможность изменения и развития понятий. Раз возникшее значение слова остается неизменным и постоянным. В момент образо- вания значения слова путь его развития оказывается законченным. Но этому же учили и те психологи, против мнения которых борется Ах. Разница между ним и его противниками заключается только в том, что они по-разному рисуют этот начальный момент в образовании зна- чения слова, но для него и для них в одинаковой мере этот начальный момент является в то же самое время и конечным пунктом всего раз- вития понятия.
То же самое положение создалось и в современной структурной психологии в области учения о мышлении и речи. Это направление глубже, последовательнее, принципиальнее других пыталось преодо- леть ассоциационную психологию в целом. Оно поэтому не ограничи- лось половинчатым решением вопроса, как это сделали его предшест- венники. Оно пыталось не только мышление, но и речь вывести из- под власти ассоциативных законов и подчинить и то и другое в оди- наковой степени законам структурообразования. Но удивительным образом это прогрессивнейшее из всех современных психологических направлений не только не пошло вперед в учении о мышлении и речи, но сделало в этой области глубокий шаг назад по сравнению со своими предшественниками.
Прежде всего оно сохранило целиком и полностью глубочайший разрыв между мышлением и речью. Отношение между мыслью и сло- вом представляется в свете нового учения как простая аналогия, как приведение к общему структурному знаменателю того и другого. Про- исхождение первых осмысленных детских слов исследователи этого направления представляют себе по аналогии с интеллектуальной операцией шимпанзе в опытах Кёлера. Слово входит в структуру вещи, поясняют они, и приобретает известное функциональное зна- чение, подобно тому, как палка для обезьяны входит в структуру ` ситуации добывания плода и приобретает функциональное значение орудия. Таким образом связь между словом и значением не мыслится уже более как простая ассоциативная связь, но представляется как структурная. Это-—большой шаг вперед. Но если присмотреться вни- мательно к тому, что дает нам новое понимание вещей, нетрудно убедиться, что этот шаг вперед является простой иллюзией и что мы в сущности остались на прежнем месте у разбитого корыта ассоциа- тивной исихологии.
В самом деле слово и обозначаемая им вещь образуют единую структуру. Но эта структура совершенно аналогична всякой вообще структурной связи между двумя вещами. Она не содержит в себе ничего специфического для слова как такового. Любые две вещи, все равно, палка и плод или слово и обозначаемый им предмет, смы- каются в единую структуру по одним и тем же законам. Слово снова оказывается не чем иным, как одной из вещей в ряду других вещей. Слово есть вещь и объединяется с другими вещами по общим струк- турным законам объединения вещей. Но то, что отличает слово от всякой другой вещи и структуру слова отличает от всякой другой структуры, то, как слово представляет вещь в сознании, то, что делает слово словом,—все это остается вне поля зрения исследователей. Отрицание специфичности слова и его отношения к значениям и раст- ворение этих отношений в море всех и всяческих структурных свя- зей целиком сохраняются в новой психологии не в меньшей мере, чем в старой.
Мы могли бы в сущности целиком воспроизвести для уяснения идеи структурной психологии о природе слова тот самый пример, на котором мы пытались уяснить идею ассоциативной психологии о природе связи между словом и значением. Слово, говорилось в этом примере, напоминает свое значение так же, как пальто напоминает нам человека, на котором мы привыкли его видеть. Это положение сохраняет всю свою силу и для структурной психологии, ибо для нее пальто и носящий его человек образуют таким же образом единую структуру, как слово и обозначаемая им вещь. То, что пальто может напомнить нам о владельце, как вид человека может напомнить нам о его пальто, объясняется с точки зрения новой психологии также структурными законами.
Таким образом на место принципа ассоциации становится принцин структуры, но этот новый принцип так же универсально и недифе- ренцированно распространяется на все вообще отношения между вещами, как и старый принцип. Мы слышим от представителей ста- рого направления, что связь между словом и его значением образуется так же, как связь между палкой и бананом. Но разве это не та же самая связь, о которой говорится в нашем примере? Суть дела заклю- чается в том, что в новой психологии, как и в старой, исключается наперед всякая возможность объяснения специфических отношений слова и значения. Эти отношения наперед признаются принципиаль- но ничем не отличающимися от всяких других, любых, всевозможных отношений между предмегами. Все кошки оказываются серыми в сумерках всеобщей структурности, как раньше их нельзя было раз- личить в сумерках универсальной ассоциативности.
Ах пытался преодолеть ассоциацию с помощью детерминирующей тенденции, новая психология—с помощью принципа структуры, но и там и здесь целиком сохраняются оба основных момента старого ‹ учения: во-первых, признание принципиальной тождественности связи слова и значения с связью любых других двух вещей, и, во- вторых, признание неразвиваемости значения слова. Так же, как для старой психологии, для новой остается в силе то положение, согласно которому развитие значения слова заканчивается в момент его воз- никновения. Вот почему смена различных направлений в психологии, так сильно продвинувших вперед такие главы психологии, как учение о восприятии и памяти, производит впечатление утомительного и однообразного топтания на месте, вращения по кругу, когда дело идет о проблеме мышления и речи. Один принцип сменяет другой. Новый оказывается радикально противоположным прежнему. Но в учении о мышлении и речи они оказываются похожими друг на дру- га, как однояйцевые близнецы. Как говорит французская пословица. чем больше это меняется, тем больше это остается тем жг самым.
Если в учении о речи новая психология остается на старом месте и целиком сохраняет представление о независимости мысли от слова, то в области учения о мышлении она делает значительный шаг назад. Это сказывается прежде всего в том, что новая психология склонна отрицать наличие специфических закономерностей мышления как такового и растворять их в общих структурных законах. Вюрцбург- ская школа возвела мысль в ранг чисто духовного акта и предоста- вила слово во власть низменных и чувственных ассоциаций. В этом ее основной порок, но она все же умела различать специфические за- коны сцепления, движения и течения мыслей от более элементарных законов сцепления и течения представлений и восприятий. В этом отношении она стояла выше новой психологии. Новая же психология, приведя к всеобщему структурному знаменателю восприятия до- машней курицы, интеллектуальную операцию шимпанзе, первое осмысленное слово ребенка и развитое продуктивное мышление чело- века, не только стерла всякие границы между структурой осмыслен- ного слова и структурой палки и банана, но также и границы между мышлением в его самых лучших формах и самым элементарным вос- приятием.
Если попытаться подытожить то, к чему приводит нас этот беглый критический обзор основных современных учений о мышлении и речи, можно легко свести к двум основным положениям то общее, что присуще всем этим учениям психологической мысли. Во-первых, ни одно из этих направлений не схватывает в психологической при- роде слова того самого главного, основного и центрального, %то де- лает слово словом и без чего слово перестает быть самим собой: заклю: ченного в нем обобщения как совершенно своеобразного способа % оон» отражения действительности в сознании. Во-вторых, все эти учения рассматривают слово и его значение вне развития. Оба эти момента внутренно связаны между собой, ибо только адэкватное представ- ление о психологической природе слова может привести нас к пони- манию возможности развития слова и его значения. Поскольку оба эти момента сохраняются во всех сменяющих друг друга направле- ниях, постольку все они в основном повторяют друг друга. Поэтому борьба и смена отдельных направлений в современной психологии в области учения о мышлении и речи напоминают юмористическое сти- хотворение Гейне, в котором рассказывается о царствовании верного себе до кончины почтенного и старого шаблона, который однажды был умершвлен кинжалом восставших против него: Когда < торжеством разделили Наследники царство и трон, То новый Шаблон—говорили— Похож был на старый Шаблон.
Открытие непостоянства и неконстантности, изменчивости зна- чений слов и их развития представляет собой главное и основное открытие, которое одно только и может вывести из тупика все учение о мышлении и речи. Значение слова неконстантно. Оно изменяется в ходе развития ребенка. Оно изменяется и при различных способах функционирования мысли. Оно представляет собой скорее динами- ческое, чем статическое образование. Установление изменчивости значений сделалось возможным только тогда, когда была определена правильно природа самого значения. Природа его раскрывается прежде всего в обобщении, которое содержится как основной и цент- ральный момент во всяком слове, ибо всякое слово уже обобщает.
Но раз значение слова может изменяться в своей внутренней при- роде, значит изменяется и отношение мысли к слову. Для того чтобы понять изменчивость и динамику отношений мысли к слову, необхо- димо внести в развитую нами в основном исследовании генетическую схему изменения значений как бы поперечный разрез. Необходимо выяснить функциональную роль словесного значения в акте мышле- ния. Мы ни разу еще не имели случая на всем протяжении нашей работы остановиться на всем процессе словесного мышления в целом. Однако мы собрали уже все необходимые данные, для того чтобы представить себе в самых основных чертах, как совершается этот процесс. Попытаемся сейчас представить себе в целом виде сложное строение всякого реального мыслительного процесса и связанное с ним его сложное течение от первого, самого смутного момента зарож- дения мысли до ее окончательного завершения в словесной формули- ровке. Для этого мы должны перейти из генетического плана в план функциональный и обрисовать не прецесс развития значений и изме- нение их структуры, а процесс функционирования значений в живом ходе словесного мышления. Если мы сумеем это сделать, мы тем самым сумеем показать, что на каждой ступени развития существует не только своя особенная структура словесного значения, но также определяемое этой структурой свое особое отношение между мышле- нием и речью. Но, как известно, функциональные проблемы разреша- , , ются легче всего тогда, когда исследование имеет дело с развитыми высшими формами какой-нибудь деятельности, в которой вся гран- диозная сложность функциональной структуры представлена в рас- члененном и зрелом виде. Поэтому оставим на некоторое время в сто- роне вопросы развития и обратимся к изучению отношений мысли и слова в развитом сознании.
Как только мы пытаемся осуществить это, сейчас же перед нами раскрывается грандиозная, сложнейшая и тончайшая картина, ко- торая превосходит по тонкости своей архитектоники все, что могли представить себе по этому поводу схемы самых богатых воображений исследователей. Подтверждаются слова Толстого, что «отношение слова к мысли и образование новых понятий есть такой сложный, таин- ственный и нежный процессе души».
Прежде чем перейти к схематическому описанию этого процесса, мы, наперед предвосхищая результаты дальнейшего изложения, скажем относительно основной и руководящей идеи, развитием и разъ- яснением которой должно служить все последующее исследование. Эта центральная идея может быть выражена в общей формуле: отношение мысли к слову есть прежде всего не вещь, а процесс, это отношение есть движение от мысли к слову и обратно—от слова к мысли. Это отношение представляется в свете психологического анализа как развивающийся процесс, который проходит через ряд фаз И стадий, претерпевая все те изменения, которые по своим самым существенным признакам могут быть названы развитием в собствен- ном смысле этого слова. Разумеется, это не возрастное развитие, а функциональное, но движение самого процесса мышления от мысли кслову есть развитие. Мысль не выражается в слове, но совершается в слове. Можно было бы поэтому говорить о становлении (единстве бытия и небытия) мысли в слове. Всякая мысль стремится соединить что-то с чем-то, установить отношение межде чем-то и чем-то. Всякая мысль имеет движение, течение, развертывание, одним словом, мысль выполняет какую-то функцию, какую-то работу, решает какую-то задачу. Это течение мысли совершается как внутреннее движение через целый ряд планов, как переход мысли в слово и слова в мысль. Поэтому первейшей задачей анализа, желающего изучить отноше- ние мысли к слову как движение от мысли к слову, является изучение тех фаз, из которых складывается это движение, различение ряда планов, через которые проходит мысль, воплощающаяся в слове, Здесь перед исследователем раскрывается многое такое, «что и не снилось мудрецам».
В первую очередь наш анализ приводит нас к различению двух планов в самой речи, Исследование показывает, что внутренняя, смысловая, семантическая сторона речи и внешняя, звучащая фазическая сторона речи хотя и образуют подлинное единство, но имеют каждая свои особые законы движения. Единство речи есть сложное единство, а не гомогенное и однородное. Прежде всего нали- чие своего движения в семантической и в фазической стороне речи обнаруживается из целого ряда фактов, относящихся к области рече- вого развития ребенка. Укажем только на два главнейшие факта.
Известно, что внешняя сторона речи развивается у ребенка от слова к сцеплению двух или трех слов, затем к простой фразе иксцеплению фраз, еще позже-—-ксложным предложениям и к связной, состоящей из развернутого ряда предложений речи. Ребенок таким образом идет в овладении фазической стороной речи от частей к це- лому. Но известно также, что по своему значению первое слово ре- бенка есть целая Фраза односложное предложение. В развитии семантической стороны речи ребенок начинает с целого, с предложе- ния, и только позже переходит к овладению частными, смысловыми единицами, значениями отдельных слов, расчленяя свою слитную, выраженную в однословном предложении мысль на ряд отдельных, связанных между собой словесных значений, Таким образом если охватить начальный и конечный момент в развитии семантической и фазической стороны речи, можно легко убедиться в том, что это разви- тие идет в противоположных направлениях. Смысловая сторона речи идет в своем развитии от целого к части, от предложения к слову, а внешняя сторона речи идет от части к целому, от слова к пред- ложению.
Уже один этот факт сам по себё достаточен, для того чтобы убе- дить нас в необходимости различения движения смысловой и звуча- щей речи. Движения в том и другом плане не совпадают, сливаясь водну линию, но могут совершаться, как показано в рассматриваемом нами случае, по противоположно направленным линиям. Это отнюдь не обозначает разрыва между обоими планами речи или автономности и независимости каждой из двух еесторон. Напротив, различениеобоих нланов есть первый и необходимый шаг для установления внутрен- него единства двух речевых планов. Единство их предполагает наличие своего движения у каждой из двух сторон речи и наличие сложных отношений между движением той и другой. Но изучать отношения, лежащие в основе единства речи, возможно только после того, как мы с помощью анализа различили те стороны ее, между которыми только и могут существовать эти сложные отношения. Если бы обе стороны речи представляли собой одно и то же, совпадали бы друг с другом и сливались бы в одну линию, нельзя было бы вообще говорить ни о каких отношениях во внутреннем строении речи, ибо невозможны никакие отношения вещи к самой себе. В нашем примере это внутрен- нее единство обеих сторон речи, имеющих противоположное направ- ление в процессе детского развития, выступает с неменьшей ясностью, чем их несовпадение друг с другом. Мысль ребенка первоначально рождается как смутное и нерасчлененное целое, именно поэтому она должна найти свое выражение в речевой части в отдельном слове.
Ребенок как бы выбирает для своей мысли речевое одеяние по мерке. В меру того, что мысль ребенка расчленяется и переходит к построению из отдельных частей, в меру этого ребенок в речи пере- ходит от частей к расчлененному целому. И обратно—в меру того, в меру чего ребенок в речи переходит от частей к расчлененному целому в предложении, он может и в мысли от нерасчлененного це- лого перейти к частям. Таким образом мысль и слово оказываются с самого начала вовсе не скроенными по одному образцу. В известном смысле можно сказать, что между ними существует скорее проти- воречие, чем согласованность. Речь по своему строению не представ- ляет собой простого зеркального отражения строения мысли. Поэтому она не может надеваться на мысль, как готовое платье. Речьне служит выражением готовой мысли. Мысль, превращаясь в речь, перестраи- вается и видоизменяется. Мысль не выражается, но совершается в слове. Поэтому противоположно направленные процессы развития смысловой и звуковой стороны речи образуют подлинное единство именно в силу своей противоположной направленности.
Другой, не менее капитальный факт относится к более поздней эпохе развития. Как мы упоминали уже, Пиаже установил, что ребенок раньше овладевает сложной структурой придаточного предложения с союзами: «потому что», «несмотря на», «так как», «хотя», чем смысло- выми структурами, соответствующими этим синтаксическим формам. Грамматика в развитии ребенка идет впереди его логики. Ребенок, который совершенно правильно и адэкватно употребляет союзы, вы- ражающие причинно-следственные, временные, противительные, ус- ловные и другие зависимости, в своей спонтанной речи и в соответ- ствующей ситуации еще на всем протяжении ии‹ольного возраста не осознает смысловой стороны этих союзов и не умеет произвольно пользоваться ею. Это значит, что движения семантической и фази- ческой стороны слова в овладении сложными синтаксическими струк- турами не совпадают в развитии. Анализ слова мог бы показать, что это несовпадение грамматики и логики в развитии детскои речи опять, как и в прежнем случае, не только не исключает их единства, но, напротив, только оно и делает возможным это внутреннее единство, значения и слова, выражающего сложные логические отношения.
Менее непосредственно, но зато еще более рельефно выступает несовпадение семантической и фазической стороны речи в функциони- ровании развитой мысли. Для того чтобы обнаружить это, мы должны перевести свое рассмотрение изгенетического планавфункциональный. Но прежде мы должны заметить, что уже факты, почерпнутые нами из генезиса речи, позволяют сделать некоторые существенные выводы и в функциональном отношении. Если, как мы видели, развитие смысловой и звуковой стороны речи идет в противоположных направ- лениях на всем протяжении раннего детства, совершенно понятно, что в каждый данный момент, в какой бы точке мы ни стали рассматри- вать соотношения этих двух планов речи, между ними никогда не мо- жет оказаться полного совпадения. Но гораздо показательнее факты, непосредственно извлекаемые из функционального анализа речи. Эти факты хорошо известны современному психологически ориентирован- ному языкознанию. Из всего ряда относящихся сюда фактов на пер- вом месте должно быть поставлено несовпадение грамматического и нсихологического подлежащего и сказуемого.
«Едва ли существует, —говорит Фослер,—более неверный путь для истолкования душевного смысла какого-либо языкового явления, чем путь грамматической интерпретации. На этом пути неизбежно возникают ошибки понимания, обусловленные несоответствием ‘психологического и. грамматического членения речи. Уланд откры-